Однажды вечером, когда я была занята курсовой работой, я услышала какой-то шум в коридоре. Не знаю почему, но мне стало страшно. Может, оттого что в общежитии ночью любой звук кажется громче, чем он есть: шаги, голоса, хлопок двери – всё отдается в бетонных стенах, и ты невольно начинаешь прислушиваться.

Зачем-то я вышла из комнаты. Может, из любопытства, а может, потому что сидеть одной за столом, когда в коридоре что-то происходит, было ещё страшнее, чем пойти и посмотреть.

И увидела Наташку. Она бежала по коридору в пальто, пальто нараспашку, одна туфля почти слетела, волосы растрёпаны. Увидев меня, она остановилась и, улыбаясь, сказала:

– О, Даринка, и ты здесь?

– Ты пьяна, – сказала я, констатируя факт. Не осуждала, не возмущалась. Просто факт. Наташка и трезвая-то была человеком сложным, а под алкоголем становилась совсем непредсказуемой.

Она хихикнула и прислонилась к стене, как будто ноги её не держали. И тут до нас донеслись голоса со стороны лестницы. Мужской и женский. Это явно была ругань: мужской голос – грубый, громкий, с матом; женский – звенящий, злой, почти истеричный. И я сразу поняла: женский голос – Людкин.

Стало холодно. Не от сквозняка, а от понимания: что-то случилось, и Людка там, на лестнице, с кем-то чужим и злым.

– Что ты сделала? – я не надеялась получить ответ. Наташка не из тех, кто отвечает на вопросы, когда ей неудобно.

Но Наташка, как-то «нарисовано» улыбаясь, начала говорить:

– А с хрена ли я должна с ним спать? Ну, потратил мужик на меня деньги. Но он мерзкий! С чего он вообще взял, что со мной у него будет секс?

Она говорила это легко, будто речь шла о неисправном кране. И от этой лёгкости мне стало тошно.

– Ты вчера родилась? – я была в шоке. – Если мужик тратит на тебя деньги, то, естественно, он надеется на то, что ты будешь «благодарна». Ни один мужик ничего не сделает просто так. С этим мужиком разбирается Людка?..

Голос на лестнице стал громче. Мужской выкрикнул что-то грубое и короткое. Людка ответила резко, твёрдо – я не разобрала слова, но тон был такой, будто она ставит точку.

– Всё! Надоели! – сказала Наташка и, развернувшись, пошла в свою комнату.

Дверь хлопнула и наступила тишина, но ненадолго, потому что на лестнице снова загремели шаги, тяжёлые, мужские, уходящие вниз.

«Капец!» Я стояла в коридоре, испытывая страх, и не могла даже представить себе, каким образом Людка это «разрулит». «Наташка – жуткая эгоистка!»

Я постояла ещё минуту, прислушиваясь. Стало тихо. Тогда я осторожно дошла до лестничной площадки и заглянула вниз. Людка стояла на площадке между этажами, одна, прислонившись спиной к перилам. Пальто накинуто на плечи, руки скрещены на груди. Лицо бледное, но спокойное – то самое Людкино спокойствие, за которым всегда прячется буря.

– Люд, ты как? – тихо спросила я.

Она подняла на меня глаза, и в них не было ни страха, ни злости. Только усталость.

– Нормально. Ушёл. Он и так на входе оттолкнул вахтёршу, а она побежала за комендантом. Он не из смелых.

– А Наташка?..

Людка помолчала, потом медленно выдохнула:

– Наташка – это Наташка. Она никогда не думает дальше своего носа. А думать придётся. Потому что в следующий раз может прийти не один, и не с разговорами.

Я молча кивнула. Людка отлепилась от перил, поднялась по ступеням и пошла к себе. На полпути обернулась:

– Даринка, иди к себе. Закрой дверь. Завтра разберёмся.

Я вернулась в комнату, села за стол, но курсовая больше не лезла в голову. Везде было тихо. Наверное, Наташка уже спала, и ей было всё равно.

А я сидела в темноте и думала: вот так всегда. Наташка делает глупость, Людка разгребает, а я стою в коридоре и боюсь. И от этого было стыдно, не за Наташку, а за себя. Потому что «разбираться» я не умею. Я умею писать курсовые и бояться в темноте.