В церкви было душно. В воздухе витали ароматы воска, ладана и тесно прижатых друг к другу людей. Я стояла с мамой в очереди к батюшке, как и все, терпеливо ожидая причастия и благословения. Народу было много, но очередь двигалась быстро. И вот он – молодой священник. Он не похож на других. Улыбается, шутит, как будто находится не в церкви, а на вечеринке.

– Ну что, красавица, готова к святой воде? Сейчас вся нечисть убежит! – в его глазах пляшут искорки.

Священник берёт меня за плечи, ставит прямо перед собой. Я слышу запах его рясы – пыль, лаванда, ещё как будто запах древности. И вдруг резкий плеск. Я инстинктивно отворачиваюсь, но батюшка не останавливается. Холодная вода обжигает мою левую щёку. Я смотрю в глаза батюшке, и вдруг падаю. Не поскользнулась. Не потеряла сознание. Просто рухнула на пол, как срубленное дерево. А внутри меня всё, как обычно. Я дышу, я вижу, я себя чувствую, но тело не слушается. Я лежала на полу, а батюшка схватил меня за руку и потащил, но не к алтарю, а в сторону, где темно. И вдруг я услышала тихий женский голос:

– На неё наброшена паучья тень.

Проснулась я в холодном поту. Сердце быстро билось. Было уже утро. За окном светило солнце. Мама спросила:

– Что тебе приснилось? Ты стонала во сне, и, кажется, сказала что-то про паутину.

– Да? – удивилась я. – Я не помню…

На моей левой щеке лёгкое покалывание. Я встала с постели и пошла к зеркалу. Проверила левую сторону лица – ничего. Ни пятна, ни следа, но ощущения остались.

Моя мама заметила. Сначала молчала, а потом спросила:

– Ты ведь не в первый раз это видишь, да?

Я замерла.

– Что – это?..

– Сон про церковь. Про батюшку. Про святую воду.

– Мам… Ты знаешь?..

– Я тоже видела такое. В детстве. Когда жила у бабушки в деревне.

И тогда мама мне рассказала.

Там, в глухой слободке, стояла старая церковь, которую закрыли ещё в тридцатые годы двадцатого века. Люди говорили, что в ней служил батюшка не из людей. Он не крестил людей, он «выжимал» из них нечисть. Через боль, через падение, через воду, в которой было не просто благословение, а обряд.

– Он говорил, что некоторые дети приходят в этот мир уже с тенью. Не с демоном, не с бесом, а с чем-то более древним. С чем-то, что плетёт сети в подсознании, шепчет по ночам, тянет к тёмным углам. Он называл это – паучья тень.

– А, что она делает, эта паучья тень? – спросила я, сжимая край стола.

– Постепенно съедает личность. Сначала снятся сны. Потом начинаются страхи. Потом человек перестаёт понимать, где он сам, а где оно. И однажды человек просыпается уже не человеком.

– И он помогал? Тот батюшка.

– Да. Но цена была высокой. Кто-то не выдерживал и сходил с ума. Кто-то падал и больше никогда не поднимался на ноги. А тот батюшка… Он умер. В тот день, когда церковь сожгли. Говорят, что пожар в церкви начался изнутри.

Я сидела тихо, слыша, как гулко колотится моё сердце.